Літаратарка Алена Пятровіч размаўляе з рэдактаркай сваёй кнігі «Сіні дом. Мая гісторыя Віцебска» Машай Лапо. Пра гарады, месцы, дзе пішацца найлепш, «задзвінскі чырвоны» і пра тое, што б яна зрабіла з шыльдай «Русский мех» на Чарняхоўскага, 15 у Віцебку сваёй мары.

Алена, сярод маіх знаёмых шмат людзей, якія хацелі б напісаць кнігу і якія з гэтай нагоды сканчваюць розныя пісьменніцкія курсы, вучацца ў пісьменніцкіх школах. Ты ніколі гэтага не рабіла, але кніга ў цябе атрымалася. Як так адбылося?

Я напісала кнігу пасля таго, як амаль 20 гадоў займалася перакладам мастацкай літаратуры — у тым ліку наведвала Перакладчыцкую майстэрню Андрэя Хадановіча, тады яшчэ пры Беларускім Калегіюме. Ды і ў самім Беларускім калегіюме на курсе Валянціна Акудовіча мы чыталі і аналізавалі тэксты — як вядомых аўтараў, так і адно аднаго. Яшчэ ў тыя ж часы, у другой палове нулявых, я ўдзельнічала ў ПЭНаўскіх конкурсах маладых пісьменнікаў спачатку са сваімі вершамі, пазней — з перакладамі прозы. Пасля гэтых конкурсаў фіналістаў запрашалі на майстар-класы, на якіх мы таксама разглядалі і крытыкавалі творы адно аднаго. Так што гэта былі як бы мае ўніверсітэты. Ну і, дарэчы, сам уласна ўніверсітэт. У чым была дакладна карысць ад філфака БДУ, які я закончыла, гэта ў тым, што мы чыталі там сапраўды тонны літаратуры — і добрай, і не вельмі, так што ўсё гэта так ці інакш вучыла мяне пісаць.

Ці адчуваеш ты паслядоўніцай/пераемніцай нейкіх аўтараў у традыцыі пісання пра Віцебск ці пісання наогул? У цябе былі нейкія ўзоры, аўтары, на якіх ты арыентавалася ў стылі пісання або тэматычна?

Свядома я ні на што і ні на каго канкрэтнага не арыентавалася. Я ўвогуле пачала пісаць гэтую кнігу ў тым ліку таму, што Віцебск мне здаваўся вельмі неаацэненым і як локус, і як герой кнігі. Столькі ўсяго можна пра яго напісаць, а мне траплялася надта мала. Збольшага гэта былі навуковыя і калянавуковыя тэксты, дзе — вядома, гэта выклікана жанрамі, — мне не хапала таго, без чаго мне цяжка палюбіць кнігу, — іроніі (і самаіроніі, калі гаворка пра больш асабістыя тэксты). Таму не, афіцыйна я ні на што не арыентавалася, але я ўпэўненая, так ці іначай на мяне ўплывалі многія кнігі, якія я некалі чытала, бо я ж не самародак, які ў лесе вырас, а чалавек, які жыве сярод тэкстаў.

Як ты думаеш, ці напісала б ты кнігу пра Віцебск, калі б засталася жыць у Мінску?

Баюся, што ўсё адно так, але — прадказальны працяг — гэта, напэўна, была б іншая кніга. Мне здаецца, фізічная дыстанцыя змяняе (і скажае) нешта ва ўспрыняцці. Не скажу, што на адлегласці бачыцца лепей, але бачыцца іначай — асабліва калі ў цябе сапраўды няма фізічнага доступу для месца, пра якое ты пішаш. Тады сапраўды на першае месца выходзяць твае ўспаміны (і фантазія). І таму для мяне гэта ў значнай ступені атрымалася кніга пра памяць.

Дзе табе лепей пісалася: у Варшаве, у Кракаве ці ў Цюрыху? Як выглядаюць твае пісьменніцкія звычкі?

Я належу да тых няўдачнікаў, якім добра пішацца толькі тады, калі ў іх усё (хаця б адносна) добра. Людзі, якія ўмеюць пісаць знутры траўмы, здаюцца мне нейкімі суперчалавекамі — я так не ўмею. Я пісала там, дзе адчувала сябе добра, — таму для мяне пытанне збольшага не ў месцы, а ў часе. Але супала так, што за апошнія гады перыяды, калі я адчувала сябе больш-менш шчаслівай, збольшага здараліся акурат у гэтых трох гарадах.

Я пачала пісаць у Варшаве, калі была на стыпендыі і жыла ў кватэры крутога польскага пісьменніка Канвіцкага (дарэчы, хутка буду яго перакладаць). Гэта быў снежань 2021 года, і будучая вайна яшчэ не так вісела ў паветры, і не было адчування нейкай беспрасветнасці. Пасля я пісала зусім спарадычна, і толькі будучы наездамі ў Кракаве і Цюрыху, наглядзеўшыся на ўсё, што я люблю ў гэтых гарадах, мяне зноў прапірала на пісанне. Калі на мяне нападае такі вось пісальны настрой, то магу сядзець цэлы дзень, зранку да вечара, і нават не ўспомніць пра паесці (ці пра папрацаваць, толькі цссс!). Але здараецца яно нячаста, на шчасце, а то я б графаманіла і графаманіла.

Якія цікавосткі пра Віцебск, магчыма, табе трапіліся, калі ты чытала розныя матэрыялы пра Віцебск у працэсе падрыхтоўкі гэтай кнігі?

Раскажу пра дзве: адну, якая ўвайшла ў кнігу, і другую, што не ўвайшла. У эсэ пра мастацкую школу я пісала пра Лазара Хідэкеля — на той момант я пра яго ведала няшмат, у мяне была цішотка з выявай яго працы, у пачатку 2020-га я была ў Менску на яго рэтраспектыўнай выставе. Але ў мяне тады чамусьці не захавалася ўспаміну пра яго працу, якая сталася нейкім тагасветным прароцтвам пра той самы 2020 год. Праца называецца «Пересекающиеся линии», і акурат пра яе я пішу ў кнізе.

А цікавы факт, пра які я не ведала раней і пра які я не пішу, — гэта, напрыклад, што аўтар «Старога Хатабыча» Лазар Лагін (уласна псеўданім «Лагін» — гэта скарот ад сапраўднага імені Лазар Гінзбург) нарадзіўся ў Віцебску (на наступны год сям’я пераехала ў Менск). Забаўна, што пры ўсёй любові ўладаў да савецкай спадчыны нішто ў Віцебску не нагадвае пра імя гэтага савецкага пісьменніка.

У адным з раздзелаў сваёй кнігі пра Віцебск ты пішаш, што ў пэўны момант тваё “безагляднае зачараванне Віцебскам пачало праходзіць”. Як наогул складваліся твае стасункі з гэтым горадам? І як яны выглядаюць цяпер — што табе вядома пра сённяшні Віцебск?

Мне перыядычна трапляюцца нейкія рылз у інсце пра гарады Беларусі. І вось адзін быў забаўны: быццам у жыхароў розных гарадоў запытваюць, дзе ў вашым горадзе смачна паесці. Усе называюць нейкія рэальныя месцы, і толькі віцебскі рэспандэнт, такі трохі ў неадэкваце, крычыць нешта накшталт «Віцебск — найлепшы горад у свеце». То-бок, там, можа, няма нічога асаблівага, чаго трэба параіць абавязкова наведаць, але ў нас усё адно жыве нейкае адчуванне, што твой горад незвычайны, круты, гістарычны, нават калі б сёння нічога на гэта не паказвала. Мне падабаецца, што гэта захоўваецца да сёння.

Калі пераехала ў Менск у 2003-м, паступіўшы ва ўніверсітэт, я ўвогуле не разумела, чым тут так пруцца нейкія аднакурсніцы з іншых гарадоў і мястэчак. На той момант утылітарна Менск і Віцебск мала розніліся: нейкія рэшткі старой ці адноўленай забудовы ў цэнтры, некалькі рэсцікаў-кавярняў, а далей — жылая забудова, якой у Менску проста было больш. Аднак з другой паловы нулявых Менск, акумуляваўшы ў сабе людзей з розных рэгіёнаў Беларусі, пачынае круцей развівацца — у плане культурных прастор, нейкіх калякультурных івэнтаў. У Віцебску таксама дзеюцца рэчы — але ў меншым маштабе і на меншай колькасці пляцовак.

Плюс тады я неяк пачала губляць сувязь з горадам — у мяне там амаль не засталося сяброў, усе некуды паз’язджалі. А пасля, года з 2017-га, мне стала там зусім сумна. Мой шлях пешшу ў цэнтр пралягаў паўз адны суцэльныя сэканд-хэнд крамы з убогімі таннымі шыльдамі (у такія моманты мне хацелася стаць тыранкай горада, каб усе шыльды ўзгаднялі са мной). Дамы ў раёне, забудаваным у другой палове 1980-х, дзе я вырасла, пашарэлі і знудзіліся. Мая старая дзіцячая пляцоўка, пакуль не паставілі новую, доўгі час выглядала як са здымкаў Прыпяці ці нейкай іншай закінутай зоны. Тады мне было вельмі балюча гэта ўсведамляць, але я сапраўды перастала зачароўвацца Віцебскам-які-ён-ёсць-сёння і толькі радавалася, што ў мяне застаўся Віцебск-ва-ўспамінах.

Як мог бы выглядаць Віцебск мары? Што ў ім было б і чаго б не было? Як бы выглядаў альтэрнатыўны “Славянскі базар”? Што трэба, каб ён быў класным фестывалем?

Пра «Віцебск мары» я часткова і пішу ў кнізе: у ім мы б больш эксплуатавалі сваё мінулае — і ў нэймінгу, і ў адкрыцці нейкіх лакацый ці арганізацый івэнтаў, — у мяне там шмат прапановаў.

Мы б зрабілі круцейшы Музей віцебскага трамвая — хаця б такі, як у Лодзі, каб там быў цэлы трамвайны горад, па якім можна пахадзіць-паразглядаць і пра які я б напісала асобную кнігу.

Мы б развілі брэнд «чырвоных дамоў» — будынкаў з чырвонай цэглы, якіх шмат захавалася ў старых раёнах, — і быў бы ў нас свой Нібодэр — гэта як капенгагенская Асмалоўка, там усе будынкі аднаго жоўтага колеру, які цяпер у дацкай так і называецца — «Nyboder-gul» (gul — гэта «жоўты»), а ў нас такі мусіць быць «задзвінскі чырвоны».

Ну і мы б забаранілі вешаць трэшовыя шыльды а-ля «Русскій мех» (як на Чарняхоўскага, 15 — пагуглі і паглядзі на шрыфт, гэта ж проста нейкае прыніжэнне для горада).

«Славянскі базар» я б проста пахавала, прысвяціўшы яму музей, — як помніку эпохі. І даверыла б некаму тыпу Уладзя Булаўскага арганізаваць новы фэст, за які не будзе сорамна.

Тры твае ўлюбёныя месцы ў Віцебску

1. Лесвіца ўніз ад «Трох штыкоў» на ўзбярэжную Дзвіны — туды я хадзіла пафасна заганяцца, гледзячы на Раку. 

2. Унутраныя двары паміж Кірава і Касманаўтаў, з боку былога кінатэатра «Кастрычнік» — туды я не заходзіла хіба гадоў з 20 і не хачу ведаць, што там змянілася; тады для мяне гэта было нейкае таямнічае месца, зусім непадобнае да майго раёну. 

3. Дом, дзе я вырасла на вуліцы Чкалава і дзе жыве мая мама, і асабліва від з акна на парачку аблезлых гаражоў, што яшчэ засталіся, якіх раней было нашмат больш і дзе мы лазілі ў дзяцінстве.

Ці чула ты пра тое, што ў людзей з Віцебска ёсць “характэрнае творчае вар’яцтва”? Што ты думаеш на гэты конт?)

Не чула, але канцэпцыя мне падабаецца. Вазьміце і мяне туды.

Некаторыя людзі ўспрымаюць апісанне чагосьці без належнай пашаны як ачарненне. У мяне ёсць падазрэнне, што выразы тыпу “помнік нейкім мужыкам” могуць успрыняць як Бахарэвічаў “Гамбургскі рахунак”, дзе аўтар пасягнуў на святыню ў абліччы беларускіх класікаў. Як ты ставішся да такой чытацкай рэакцыі?

Нармальна стаўлюся, няхай лажаюць. Я ў самым пачатку кнігі кажу, што гэта мае ўласныя ўспаміны, мая перцэпцыя горада, якую я намагалася захаваць той самай, падлеткавай, як у часы, калі я там жыла, аднак яна ўсё адно выпісаная праз прызму гадоў і мясцінаў, у якіх я жыла і была. Калі б я пісала мастацтвазнаўчую працу, я б прыдумала нейкае больш нейтральнае азначэнне для помніка нейкім мужыкам, а тут я магу ў хіханькі-хаханькі, хто ж мне забароніць.

Ну і галоўнае: я лічу, што іранізаваць, крытыкаваць, лажаць можна сваё, роднае. На чужое я б мо так і не пасягнула. Я люблю Віцебск, і таму магу пісаць пра яго «без належнай пашаны». Нават калі ён зусім сапсуецца, гэта ўсё адно будзе як са старымі сваякамі, якія, напрыклад, падзяляюць нейкія дзікія погляды на вайну ці на палітыку ў цэлым, — ты іх не надта паважаеш, але ўсё адно любіш. 

Якім ты бачыш сваё пісьменніцкае альтэр-эга ў галерэі беларускіх літаратараў усіх часоў? Ці адчуваеш ты яго ўнікальным, ці ёсць блізкія табе (у нейкіх падыходах) наратары?

Мне здаецца, мала які пісьменнік здольны прызнаць сваю неўнікальнасць — гэта быў бы вельмі смелы ўчынак. А я зусім не смелая, таму давядзецца сказаць, што я ўся такая ўнікальная. Але, вядома, сярод беларускіх аўтараў ёсць блізкія мне наратары — найперш гэта тыя, што ўмеюць у іронію з сарказмам там, дзе справа датычыць сур’ёзных рэчаў. Пры гэтым я люблю, калі аўтар не баіцца быць смешным, месцамі нават нейкім няўклюдным, і не спрабуе ўсім спадабацца. Думаю, такіх больш, але сходу гатовая назваць хіба Марыю Мартысевіч, Паўла Анціпава і Альгерда Бахарэвіча.

Як ты думаеш, чаму адны гарады нам падабаюцца, а іншыя не? 

Я не прыдумала, як на гэтае пытанне адказаць без пафасу, таму скажу як ёсць. Я думаю, гэта як з людзьмі. Нам можа заходзіць тэмперамент, гумар, кемлівасць нейкага чалавека, — гэта ўсё ёсць і ў горада. Гэта ўсё пра тое самае клішэ — genius loci, «дух месца», які ты злавіў або не злавіў. Ну, або злавіў, і ён табе проста не закаціў. Бо ў цябе іншы тэмперамент, табе з ім нудна, нават калі ён прыгажун, разумнік і зарабіў шмат грошай.

Што павінна быць у горадзе, у якім табе хочацца жыць? 

Вялікі водны аб’ект, шмат зеляніны, можна ў выглядзе паркаў, і паболей сонечных дзён у годзе.

Ці ёсць у цябе задумкі новых твораў?

Ёсць. Ужо год як пішу дзве новыя кніжкі, але з маім тэмпам наступны раз пагаворым з табой пра гэта яшчэ праз пару гадоў.

Як ты думаеш, ці з’явіцца калі-небудзь твая кніга ў віцебскай бібліятэцы Леніна (у сваёй кнізе ты прапануеш пераназваць яе ў Бібліятэку Быкава)?

Я не зусім прапаную пераназваць, я больш сцвярджаю, што некалі гэтак будзе:) Вось недзе тады, магчыма, і падсуну ім сваю кніжку.

Заказаць кнігу «Сіні дом. Мая гісторыя Віцебска»

The post Люблю Віцебск. І таму магу пісаць пра яго «без належнай пашаны» appeared first on Мяне Няма.

Юля, я хотела бы начать наш разговор с такой микроистории: когда я читала твою подборку стихов на “Літрадыё” и докрутила страницу вниз, где есть информация об авторе, то увидела там такие строчки: “Юля Шатун. Любіць ездзіць у розныя гарады на цягніках, глядзець кіно і чытаць, шпацыраваць па горадзе і піць каву. Калі ёсць час і настрой, піша, здымае кіно і робіць фотаздымкі”. У меня самой постоянно возникают сложности с краткими описаниями себя, в которых нужно якобы презентовать свои регалии. И когда я прочитала эти строчки, они стали для меня просто освобождающими. Любіць піць каву і шпацыраваць па горадзе... Откуда в тебе смелость так презентовать себя вместо того, чтобы назвать кучу своих хобби и мест работы?

Мне кажется, я часто делаю подобное описание себя, потому что во мне, наоборот, нет смелости говорить о себе : )

Когда приходится писать или говорить о каких-то общепризнанных достижениях, я чувствую неловкость. Да и зачем об этом писать под подборкой стихов? Факты из резюме можно узнать в интернете: так будет даже объективнее. Когда человек сам выбирает, как себя представить, то, что он выбрал рассказать и какими словами, может сказать больше, чем само содержание. Университет, работа, проекты — человек случайно может заниматься всю жизнь не тем. А выбор слов говорит о чем-то важном.

В жизни и так много ситуаций, где приходится делать то, что не хочется делать. Поэтому, когда есть такая возможность, я стараюсь не делать того, что кажется не подходящим мне: например, перечислять регалии и кем-то себя называть : ) 

В культурном поле ты известна прежде всего как режиссёрка фильма “Завтра”, который в 2017 году выиграл беларуский национальный киноконкурс “Лістапад”. Не могу не спросить: что с кино? Планируешь ли к нему вернуться?

У меня нет ощущения, что я от него куда-то ушла. 

Не всегда мои действия заканчиваются фильмом, потому что кино — это целый завод, многое зависит не от меня, и делается всё долго, а еще нужно много людей и денег.

Ещё очень давно, ещё до фильма “Завтра”, с какого-то времени я знала, что буду снимать кино, и сейчас знаю, что буду снимать. Для меня это естественный способ жить: я не могу не придумывать фильм и когда-нибудь все равно его сниму. 

Есть такая фраза Брессона “Кинематограф — искусство военное. Готовить фильм — как готовиться к сражению”. Я сделала несколько фильмов и могу сказать, что это очень точное описание. Можно сказать, я набираюсь сил перед следующий сражением, жду заживления ран прошлых : ) 

Как у тебя появилась идея выпустить сборник поэзии? Давно ли вообще пишешь поэзию?

На самом деле, у меня не было такой идеи : ) Это “Мяне Няма” мне предложили.

Я вообще не планировала, чтобы тексты из этой книги были стихами. В своих черновиках я всегда записывала тексты вот так вот в столбик. Мне так было проще в них ориентироваться, создавать ритм, работать над композицией. Наверное, где-то с 2016 года я начала так и оставлять тексты — записанными в столбик. Это помогает мне сделать их точнее, ритмичнее, убрать лишнее. Такой недлинный текст можно выложить в фейсбук — ведь это самый простой способ дать его кому-то прочитать. 

Наверное, это всё же стихи, но не до конца. Я называю их “типа-стихи” : ) 

Когда я увидела название твоего сборника — “Каждый видел этот город в каком-нибудь другом месте” — то сразу вспомнила фильм Джима Джармуша “Более странно, чем в раю”, в котором один из героев говорит фразу: “Так странно: ты приезжаешь в другое место, а кажется, как будто никуда и не уезжал”. Является ли твой сборник перекличкой с Джармушем? 

Думаю, в названии книги и этой фразе есть что-то родственное. Но осознанной переклички нет. 

В какие годы были написаны тексты для сборника и сняты фотографии? Сразу ли были задуманы фотографии? Как, на твой взгляд, тексты и фото взаимодополняют друг друга?

Тексты для сборника были написаны в 2018-2025 годах.

Фотографии, конечно, не были задуманы сразу. В “Мяне Няма” мне предложили их добавить в том числе потому, что иногда я пишу тексты как подписи к фотографиям: увидела, сфотографировала и подписала — просто в своей манере. 

У меня было два основных принципа расстановки фотографий (и текстов тоже): монтаж и атмосфера. Монтаж — это когда при соединении нескольких элементов появляется что-то третье, какой-то еще слой: я бы не смогла назвать что-то конкретное, это просто ощущение, интуиция. И еще я учитывала цвет, свет, линии. Атмосфера — это выбор правильной тональности, которая подходит тональности текста или места в книге. 

На что (на какую технику) сняты фотографии, которые читатель увидит в сборнике? 

В основном, на несколько плёночных фотоаппаратов. Некоторые фотографии сделаны на телефон. 

Мне показалось, что в твоем поэтическом сборнике много грусти, тишины, внимательности к человеку и медленного времени. Почему именно такое видение жизни ты выбрала для художественной самопрезентации?

Не могу сказать, что я это выбирала. Это все получается так само собой. Думаю, такие характеристики свойственны в первую очередь объектам, фактам, которые я описываю.

И у меня никогда не было цели себя презентовать, выражать, и даже не хочется этого делать. Я стараюсь выражать не себя, а мир, просто пишу от первого лица, через “я увидела”, “я приехала”, поэтому кто-то может подумать, что это о себе, но на самом деле, я — как свидетель: не выражаю себя, а свидетельствую, пользуюсь собой как инструментом. Я бы вообще хотела, чтобы обо мне никто ничего не знал. Мне даже не нравится, что из моих стихов можно узнать что-то о моей жизни.

Да, но ведь мир разный, и в нём есть разные вещи — в том числе злые, комичные, возмущающие. Можно быть и их свидетелем.

Думаю, тогда тут дело в совпадении факта, чувства и мысли. Значит, видимо, так настроен мой инструмент.

Ты сказала: “Мне показалось, что в твоем поэтическом сборнике много грусти, тишины, внимательности к человеку и медленного времени”. Я, в целом, не спорила с этим утверждением, с твоим восприятием:  грусть есть, тишина есть, внимательность (вообще, я считаю, что писать о чем-то — это и есть внимательность, вглядывание в это) — есть. Медленное время?.. Тут надо бы обсудить, что это такое, почему оно медленное, почему оно где-то быстрое, а, может быть, это обычное время у меня? В смысле, как будто в этой характеристике подразумевалось, что так и есть. Хотя можно было бы разобрать каждый текст и что в нём есть: и, может быть, оказалось бы, что там есть и злое, и комичное, и возмущающее!

Может быть, ты описала интонацию, с которой я пишу? Тут соглашусь: у меня, скорее, спокойная и тихая интонация, я не напишу о чем-то возмущённо. Но вот, например, то, что женщину могут убить, если она возвращается ночью одна домой — это же злое и возмущающее, вот я написала об этом. А разговоры на вокзалах, маршрутках, поезде из Минска в Калинковичи? Вот комичное. Наверное, можно еще что-то найти.

Грустное ли это, комичное или злое — в нем должно быть еще что-то, что делает это не просто случайным описанием случайных событий, потому что мне так захотелось. Что такое это “что-то” — сложно объяснить. Просто поверьте мне на слово : ) 

Ты не стремишься избегать неприглядных пейзажей, как бы неважных, бытовых (описания протертых тапочек, земли под ногтями, седых волос) сцен — ни в стихах, ни в фотографии. Отвечала ли ты сама себе на вопрос — почему такой фокус?

Я думаю, что просто ищу факты, в которых есть правда. Наверное, у меня, если и есть фокус, то на правду. И так получается, что нахожу в таких вещах в том числе.

Для меня многие из этих вещей не неприглядные. Как минимум, нейтральные, а, может быть, и красивые.

Иногда снимаю в каком-то обычном дворе, выходит местная жительница и спрашивает: “Зачем вы снимаете эти ободранные стены?”, а я отвечаю: “Для меня они красивые”. И это правда, такие красивые сочетания оттенков можно увидеть в слоях облупленной краски на стенах. А от дальнобойщиков на теплоходе, у которых “под ногтями была земля”, было невозможно отвести взгляд. 

Большинство твоих стихотворений посвящены простой, “невидимой” жизни, повседневности, случайным “маленьким” людям или твоим близким родственникам. Одним из исключений является стихотворение “Яе звалі Ліза” про 25-летную беларуску Лизу, которая была убита в центре Варшавы в феврале 2024 года. Почему эта история кажется тебе важной?

Эта история кажется мне очень важной. Она напомнила о чём-то страшном. Какое-то время после этого, тогда темнело ещё рано, я боялась вечером, даже не поздно, возвращаться одна домой, и просила, чтобы меня встречали и провожали.

Но написала я это стихотворение не поэтому. Не важность истории стала основной причиной. Есть много вещей, которые мне кажутся не менее важными, но я о них не пишу, хотя, может быть, много думаю. 

А это стихотворение появилось, потому что совпали несколько вещей: факт, чувство и мысль. Так появляется каждое стихотворение. Я не выбираю, о чём писать, исходя из важности событий и тем. 

В твоём сборнике слова “умер/умерла” встречаются 16 раз, слова “жить/жизнь/живой” — около 50 раз, слово “смерть” — еще 3 раза. Как ты думаешь, с чем связано твое желание использовать эти слова, обращаться к их значениям?

Думаю, это что-то вроде системы координат, вместо оси X и оси Y — жизнь и смерть, жил-умер, живое-мёртвое.

Географически в твоих стихах перемешаны Мозырь, Шарковщина и Глубокое, Познань, Минск и Варшава. Но при этом, с точки зрения твоего взгляда на мир, ничего как будто не меняется. Я прочитываю это так, что мы всегда носим себя с собой, и эмиграция нас мало меняет. А ты как чувствуешь? В тебе что-то изменилось после переезда в Польшу?

Во мне точно что-то изменилось за эти почти уже четыре года, но я не знаю, с переездом ли это связано или со временем, взрослением, новым опытом и пониманием чего-то — для этого не обязательно куда-то переезжать.

Я не выбирала переехать сюда и жить тут — так просто получилось. Я приехала в Познань, где ни разу до этого не была, и прожила там полтора года.

Иногда я будто забываю, что поменяла место, куда-то переехала, что я жила в другом городе (где не было пачкоматов inpost : ) 

У меня о чём-то подобном есть в текстах. “Мы с тобой во всех городах живем одинаково”. “Мне кажется, города, в которых я не живу, исчезают”. 

Кого ты видишь в качестве читателей твоего сборника? Может, у тебя уже есть своя читательская аудитория? 

Думаю, на эти вопросы невозможно ответить правильно, если не слишком обобщить. Сказать, что объединяет этих людей, и не соврать. Моя аудитория — все, кто любит читать, смотреть на картинки и знает языки, на которых написана книга : )

Иногда я присылаю только что написанный текст брату или мужу и прошу: “Прочитай и скажи, есть ли у тебя ощущение, что тут написана правда, и есть ли тут что-то, что кажется неправдой”. И это не в том смысле, что я что-то выдумала или нет. А правда в выбранных фактах, словах, их точности, неслучайности. 

Вот каким-то таким людям, которые тоже это почувствуют, наверное, может понравиться моя книга. 

Что ты чувствуешь в связи с выпуском своего сборника? Что для тебя значит его выход?

Наверное, я немного чувствую облегчение. В смысле, мне стало легче на душе, и это будет еще длиться какое-то время. Так всегда, когда что-то закончишь. 

И я чувствую, что стала уязвимее. Так всегда я чувствую себя, когда какие-то мои работы выходят на более широкую публику.

Заказать “Каждый видел этот город в каком-нибудь другом месте”

The post <h2>“Не выражаю себя, а свидетельствую”</h2> appeared first on Мяне Няма.

Сегодня мы будем разговаривать с Андреем Дудко. Писателем, роман «Колдун Тамат» которого выходит в нашем издательстве.

С Андреем я познакомился лет десять назад, когда еще работал в Беларуском ПЕН-центре. Андрей прислал в заявке на резиденцию молодого литератора текст своего первого романа – два героя, футболист и архитектор. Они живут в маленьком беларуском городе. Наверняка, Слониме. И футболист очень сильно завидует архитектору. Ездит по беларуским городам и уничтожает в парках деревянные скульптуры этого архитектора. Очень странный сюжет, честно. Не то чтобы в беларуской литературе — я не встречал такого даже в мировой. После этого в ПЕНе был конкурс критика, на который Андрей прислал псевдорецензию. (Свой новый роман он позиционирует как псевдоавтофикшн, и, оказывается, уже 10 лет назад делал какие-то игровые псевдовещи). Эта рецензия разделила жюри на два лагеря. Одна часть сказала, что это полное говно, а не рецензия, и поставила самый низкий балл, а вторая часть была в восторге и поставила высший балл. 

А ещё мы с Андреем мы очень часто начинали какие-то вещи делать вместе. Когда-то я с ним даже обсуждал создание издательства «Мяне Няма», а теперь вот мы делаем первый издательский стрим именно с ним. Андрей, ты нас видишь?

Дудко: Вижу.

Антипов: И мы тебя видим, и мы тебя слышим. Привет, Андрей.

Дудко: Всем привет. 

Антипов: Один из первых вопросов, когда говорят про книгу: «О чём книга?» Это, как мне кажется, довольно тупой вопрос, потому что, когда у меня спрашивают: «О чём твоя книга?», я, например, не могу рассказать. И поэтому я решил, что я перескажу содержание твоей книги. А ты скажешь, верно ли я его пересказал или нет.

Дудко: Давай.

Антипов: Значит, книга про писателя, который садится в электричку и едет в Слоним писать книгу. А дальше ему мешают там старые друзья, с которыми он напивается. Они его всё время отрывают от его книжки. В конце он встречает героев своих предыдущих книг. У него с ними какой-то батл. И потом он в итоге… в итоге выходит хэппи-энд. Он что-то такое понимает. Ему в конце хорошо. Слушай, сложно мне пересказать твою книжку. 

Дудко: Пересказ божественный. Но, понимаешь, смысл как раз в том, что не надо пересказывать — читать надо. Но я могу сказать, о чём книга. 

Джим Керри, когда снимался в фильме «Человек на Луне», играл там злого комика-дадаиста Энди Кауфмана, который рано умер от рака, у которого были очень злобные стендапы, очень авангардный юмор. Есть документальный фильм про съёмки, где показано, как Джим Керри вёл себя за кадром, он не мог выйти из роли. 

То есть личность героя была настолько сложная, настолько глубокая, настолько нестандартная, что Джиму надо было так постараться, чтобы войти в эту роль, что он не мог потом долго из неё выйти. И в интервью через 10 лет после съёмок фильма он говорит: «Я вот думаю: если я так классно смог сыграть этого чувака, то смогу ли я сыграть Иисуса?»

Моя книга о том, что творчество лучше начать с самого себя. Можно ли стать Львом Толстым, Гоголем или Иисусом? Ладно, Иисус — мифологическая фигура, но Гоголь — более реальная миссия. Как стать, грубо говоря, Гоголем, Львом Толстым — любому писателю. Это книга про саморазрушение и самопостроение писателя и про то, насколько далеко в этом процессе можно зайти.

Антипов: Но ведь это твоя постоянная тема — о творчестве, о его природе и что оно с человеком делает. Мне, например, не хотелось написать книгу именно про природу самого творчества. А у тебя эта тема центральная. Художники, талантливые футболисты, инженер настраивает станок. Можешь объяснить, почему и как ты пришёл к этой теме? 

Дудко: Ну, конечно. Я вокруг неё вращаюсь. Но первый роман — он тоже слонимский. Там путешествие извне Слонима в какое-то волшебное ядро, которое снаружи. А здесь — в романе «Колдун Тамат» — как бы путешествие человека вглубь себя. Но эта тема меня всегда волновала. С первого стихотворения, которое я в школе написал. Вот я пишу стихотворение — у меня в этот момент какой-то сдвиг сознания происходит. И это самое прекрасное, что может испытать человек. Какая-то помесь мечты и чуда. Я не знаю… И в каждом творческом акте, если вложить достаточно любви в это дело.

Например, если мы любую книгу возьмём, которая хорошо написана, — там этот двигатель должен всегда проворачиваться. И меня просто интересовало обращаться к этой самой верхней точке, пока она ещё не становится человеком и не начинает обрастать человеческими качествами, вроде зависти, тщеславия и эгоизма, идеями разными. То есть «Колдун Тамат» гигиеничен в этом смысле. Не обрастает идеями. 

Антипов: Я сейчас, как в твоих книжках, уже начал погружаться в какое-то психоделическое состояние от твоего объяснения. Как говорил Мамардашвили, сложные понятия вроде бытия нельзя объяснить, их можно только навеять. Вот ты как бы навеваешь.

Дудко: Да, есть такие вещи, про которые прямо ничего не скажешь. К ним можно только векторы какие-то направлять, какие-то касательные. И вот при чтении может возникнуть как бы общение с этими… Структуралисты называли эту фигню структурой. Ну, с вот чем-то таким.

Антипов: Ещё я напоминаю, что у нас есть чат, в котором вы можете задавать вопросы. Пришёл в чат вопрос как раз. Сколько полторашек выпил, пока писал «Колдуна Тамата», видимо. Константин Конопко спрашивает.

Дудко: Я не пью. Ну когда пишу, точно не пью, потому что это же несовместимые вещи. Иногда я мог залезть, выпивши, в текст. Там что-нибудь вырезать, посмотреть, что будет. Потом всё равно приходится всё это переписывать.

Антипов: Да, я тоже. Не пейте никогда, когда пишете! 

Задам тебе ещё такой вопрос. Почему жанр твоей книги – псевдоавтофикшн? Не просто автофикшн или фикшн? Хотел ли ты автофишкн спародировать или как-то высказаться по поводу автофикшна? 

Дудко: Смотри, вообще «психоделическая пародия на автофикшн» — это как я определил. А ты сам как бы определил этот жанр?

Антипов: Ну, ты же сам понимал, что ты будешь писать что-то полубиографическое, такое полувымышленное, да? Вот. Но мог и не называть это псевдоавтофикшном. Мне кажется, у тебя какая-то позиция по отношению к автофикшну присутствует. Можешь её высказать?

Дудко: Это не позиция. Я действительно просто в процессе написания романа понял: всё, что свойственно автофикшну, тут как бы каким-то психогенным образом доведено до каких-то масштабов. Типа если бухать, то совсем пиздец.

Антипов: Давай я сейчас немножко постараюсь помочь. У меня есть цитата про автофикшн из твоей книги. Она звучит так:

Я долго читал сотни книг этого жанра, прежде чем взяться за написание, изучал, из чего они состоят, и все они похожи как одна. В жанре сложились два главных направления: самоутверждающееся в манипуляциях, нарциссизме, развешивании ярлыков и раздаче пиздюлей бравурное альфачество — и слезливая исповедь психотерапевту, наделяющая художественным смыслом гештальты и прочие психические фигуры покорёженной травмами личности. Отморозок Малапарте, силовик Хемингуэй, старый козел Буковски, фашист-скотина Селин, взбесившийся портной Лимонов, блядина Кнаусгор, кукушонок Антипов, фанатичная стерва Васякина, кладовщица Арно — это разные лица одной головы, которая кушает человечину с исключительным аппетитом.

Ты не боишься, что люди, про которых ты пишешь (вот про какого-то Антипова пишешь, что он «кушает человечину»), что твои герои, которым ты не меняешь имена, что они придут к тебе с какими-то претензиями?

Дудко: Ну, Антипов — кукушонок в этой книге. Это потому что я тебя подбросил в этот список книг ко всем. По дружбе…

Антипов: Окей. Ты выделяешь в книге эти два направления автофикшна. А твоё отношение к автофикшну — такое же, как у твоего героя?

Дудко: Оно, конечно, попроще. Я люблю хорошо написанный автофикшн, плохо написанный автофикшн не люблю. Кнаусгора, кстати, очень люблю. Прочитал с удовольствием все пять книг. Прямо эталон жанра. 

А вот Эдуард Лимонов — я знаю, ты очень его любишь… Он писал мемуары о Егоре Летове — «Красный Егор». И там есть эпизод, где Лимонов сидит с какой-то любовницей-подростком. И Егор Летов сидит. И подросток-любовница говорит Лимонову: «Эдуард, у тебя такой гладкий, плоский животик, а у Летова уже там сантиметрик на животе прибавился…». Понимаешь? Вот это мемуары о Егоре Летове, которые он оставил. Такой уровень. И у него часто все восхищаются, как он что-то делает. Вот как мне к этому относиться? Это просто неэтично в общечеловеческом плане. Он играет, чтобы себя как-то выставить. 

Буковски тоже так делает, но у него как-то более запрятано. Но он тоже неэтичен. Его не любят. Вот там в сексизме обвиняют, но читают его за то, что он очень классно пишет. Правильно?

Мы их (американцев) знаем. Там была очень серьёзная редактура — с многочисленными итерациями, чтобы делать их более общечеловеческими, более этичными. И такое бравурное альфачество — оно уже неэтично на каком-то другом уровне. Не на уровне редактуры, а на уровне какого-то модуса, какого-то ракурса сознания.

Антипов: Хорошо, давай ещё раз вернёмся… Два направления автофикшна:  альфачество и эгоизм — и письмо ради терапии. Наше издательство многие называют издательством автофикшна. Пробежимся по нашим книжкам: к какому из направлений какая принадлежит?

Дудко: У вас автофикшна только 3–4 книжки.

Антипов: Хорошо. Валянцін Акудовіч «Мяне няма» — автофикшн или нет?

Дудко: Акудович — это наше всё. 

Антипов: Альфачество или терапия?

Дудко: У Акудовича в последней книге — не в этой, которую вы издали, а «Трэба ўявіць Сізіфа шчаслівым» — там много этого «я-я-я». Он обращается к этой фигуре. Всё равно читается, всё равно мы его любим. Там какой-то нарциссизм присутствует, без этого, наверное, не было бы Акудовича. Я сейчас буду раздавать ярлыки — это тоже неэтично…

Антипов: Можешь сказать «нет», можешь отказаться отвечать, но мне кажется, это довольно интересно. Перейдём к книге Сергея Кравченко «Забыть в электричке».

Дудко: Сергей Кравченко, кстати, такой автофикшн, в котором личности Сергея практически и нет. Он как раз пишет о других, всё время восхищается деталями. В этом плане он пытается любить то, что недолюблено другими. Это экологичный, а не токсичный роман.

Антипов: Не альфачество.

Дудко: Это средний модус. Я же две крайности назвал. Кравченко — это даже не терапия, а ковыряние ран. Бичевание каких-то обстоятельств. «Мой папа, что ж он такой плохой-то? Ну как он мне детство дал такое?»

Антипов: Хорошо. Владимир Козлов с романом «Варшава». Как думаешь?

Дудко: Ну, это роман, это Владимир Козлов. Это не автофикшн.

Антипов: Это не автофикшн, ты считаешь, да?

Дудко: Я считаю, да. А ты считаешь — автофикшн?

Антипов: Тогда же не было такого ещё термина в обиходе, когда роман вышел.

Дудко: Ну, термина не было, а Эдуард Лимонов был.

Антипов: Это, конечно, не Лимонов, тут личности как будто бы меньше. Но на самом деле тут очень много автобиографичного. И поэтому мне кажется, что это можно считать автофикшном. 

Дудко: Автобиографичные фрагменты могут быть найдены во многих книгах.

Антипов: Конечно. Сяргей Прылуцкі “Гіброіды”, вершы. Мне, кстати, кажется, что вершы — часто автофикшн чистой воды.

Дудко: Вот как раз у Прилуцкого много в вершах автофикшна. Но этот сборник не из этих. Тут же, наоборот, фэнтези, фантастика, какие-то роботы, гиброиды.

Антипов: тони лашден «чорны лес». 

Дудко: Это тоже же не автофикшн. Это же какие-то магические реализмы.

Антипов: Татьяна Замировская «Эвридика, проверь, выключила ли ты газ»?

Дудко: Татьяна Замировская — это помесь. У неё такие эссе бывают, что там начинается автофикшн. Но это всё равно эссеистика — не совсем тот жанр. Это не автофикшн. Сейчас до Антипова дойдём. Каноничный автофикшн.

Антипов: Он в «Куда-нибудь приезжать что-нибудь делать и уезжать» «кушает человечину»?

Дудко: В какой-то мере — да. Но у тебя есть самый токсичный роман — «Премия Г.», этот далеко не такой токсичный.

Антипов: А что значит «кушать человечину»? Что это за термин? Или это образ просто?

Дудко: Это образ, конечно. Это когда присутствует эгоизм, когда демонстрируется какое-то эго сильное, в ракурсе которого что-то преломляется.

Это продолжение дискурса власти, понимаешь? Иерархичность, чтобы всё работало на тебя. В принципе, власть так и устроена. Врождённое начало человека — воля к власти. Автофикшн такой: когда «я сижу с девчонкой, а у Летова пузо» — вот это просто воля к власти Лимонова. Потому что Летов более талантливый, а я тут деталь какую-то дурацкую подметил. Типа продоминировал. Я его на странице своей книги победил.

Ты тоже пишешь о многих известных личностях — писателях, поэтах…

Антипов: Тут я с тобой поспорю. Чем мы или они известны? Многие люди, которые читают мою книгу, ничего о прототипах не знают.

Дудко: Да, твоя книга хорошо написана — пройдёт наше поколение, она будет просто читаться как прикольный дневник какого-то чувачка с довольно весёлым нравом.

Антипов: Мне, конечно, приятно это слышать. Но мы про твою книгу сегодня разговариваем. Ты всё время борешься с эго. А почему ты думаешь, что с эго нужно бороться?

Дудко: Мне кажется, у каждого человека эго должно сидеть в углу, на цепи, побитое ногами. На хлебе и воде. 24/7 — тотальный контроль над эго.

Антипов: Почему?

Дудко: Излишняя демонстрация эго — это неэтично. Это значит отсутствует какая-то любовь, уважение. И если нет любви к тебе, то почему я как читатель должен проявлять любовь? Правильно?

И, мне кажется, от эго вообще у нас и общество такое, какое есть. От излишнего эгоизма одних, от податливости других. Если бы кто-то смирял эгоизм, то, в принципе, мир был бы лучше.

Антипов: Интересная теория. Но верно ли я понимаю, что ты своей книжкой «Колдун Тамат» борешься в том числе и со своим эго? И поборол ли ты в итоге его этой книжкой?

Дудко: Не поборол. Его нельзя побороть. Оно каждый день вот здесь: тут смерть, тут эго. Как его поборешь? Но надо отследить, как оно проявляется, взять его за жабры и держать.

Антипов: У нас вопрос от Алины: «Как у тебя, Андрей, получилось не отчаяться, будучи столько лет неиздаваемым, и как это ощущалось?»

Тут мы как бы раскрываем секрет, что Андрей был много лет неиздаваемым, и нам интересно узнать: как же это ощущалось?

Дудко: А это не секрет, это секрет Полишинеля.

Я верил в литературу просто и всё. Меня больше выбивало не то, что не издавали, а отношение к тому, что я писал.

Например, роман «Последователь», в который я вложил очень много сил — первый роман, который вошёл в лонглист «Большой книги» из ниоткуда просто, с черного входа. Это было очень круто. Это до сих пор, наверное, лучшая книга, которая когда-либо издавалась на Ridero самиздатом. Мы тогда записывали подкаст с Ильёй Сином. Я такой смотрю, у меня новости-то прилетают. Говорю: «Блин, прикинь, моя книга вошла в лонглист «Большой книги». Он такой: «Ну да, видишь, им уже нечего стало номинировать». Примерно такое отношение.

Антипов: «Последователь» — такая книга, где тоже тема творчества поднимается, но в несколько странном ключе.

Дудко: Роман был в открытом доступе, сейчас я его удалил отовсюду. Но существует ещё несколько напечатанных экземпляров. Если поискать — можно найти. По Варшаве.

Антипов: Скажи, а какие у тебя ожидания от «Колдуна Тамата»? Он сейчас на предзаказе. Чего ты ждёшь? Какого-то количества заказов? Славы мгновенной? 

Дудко: Просто чтобы книжка была прочитана.

Антипов: А как ты узнаешь, что она прочитана?

Дудко: Как-нибудь да узнаю. Кто-то да скажет. Есть читатели, которые мои читатели.  Они прочитают, скажут. Кто-то новый для себя откроет.

Но мне кажется, что жанр… пародия, не пародия… жанр довольно сложный такой, синтетический. И я писал, чтобы жанр был не похож ни на что из того, что я читал. Я читал, в принципе, много и ориентировался на то, что знаю. Я отталкивался от этого.

Поэтому книга ни на что не похожа. Я сам ищу это в литературе. И сам хочу дать это себе и через себя — читателю.

Антипов: Вопрос из чата от Дмитрия Дмитриева: «Книга Андрея про музыкальный конкурс республиканского значения отличалась необыкновенной кинематографичностью. Новая книга также целлулоидная в этом смысле или всё же литературоцентричная?»

Дудко: Прекрасный вопрос. Конечно, целлулоидная. Вот Игорь (Юхневич — mnnm.store) написал позже, что книга развлекательная в первую очередь. И я потешился. Так оно и есть. Я пишу, чтобы слово за слово, сцена за сценой — чтобы всё работало представлением.

И «Последователь» такой же, и «Колдун Тамат». Дмитрий Дмитриев — один из немногих людей, кто прочитал и оценил как раз книгу про музыкальный конкурс республиканского значения.

Антипов: «Поющие мусора», да?

Дудко: Да.

Антипов: Ясно. Я не осилил до конца, если честно. Там стиль довольно экспериментальный. 

У тебя несколько модусов. Есть экспериментальные книги, в которых ты как будто решаешь какую-то задачу. Как в «Поющих мусорах» ты переписывал какие-то очень плохие беларуские детективы. Потом у тебя есть книжка, где ты переписываешь «Сфагнум» Мартиновича. Которая, кстати, почему-то не прошла в лонглист премии Гедройца. Мне кажется, в длинный список эту книжку точно стоило бы взять, потому что экспериментов в беларуской литературе не то чтобы так уж много.

И есть книжки серьёзные, над которыми ты долго работаешь. Это вот «Колдун Тамат», «Последователь» и, в принципе, твой роман «7б212» про наладчика станка, который так и не был издан.

Смотри, у тебя со временем стиль меняется чуть-чуть, становится, как мне кажется, более удобным простому читателю. Но я недавно с другом разговаривал, и он сказал, что ищет что-то цепляющее или простое, что ли. А у тебя книга, ему показалось, написана как будто несколькими стилями, довольно эклектично.

Он приводил пример, что у тебя там «устремлял взгляд в окно, заводил с пассажирами незатейливую болтовню», а потом такое выражение — «сесть на уши». Ему показалось, что это как будто из другого лексикона. В принципе, действительно, у тебя модусы текста как бы гуляют. У тебя и сложноподчинённые предложения, а иногда совсем простые .

Насколько ты осознанно усложняешь свою прозу? И насколько это вообще твой стиль? Или насколько он синтетический? Насколько ты его придумал? Или ты так сам прямо из себя пишешь?

Дудко: Верно подмечено. Я обычно стараюсь убирать, если что-то пляшет. Это связано с тем, что, на самом деле, роман писался 4 года. И вначале он будет немного такой, в конце может быть немного другой, но всё равно к какому-то общему знаменателю, на один шампур он будет насажен. Длинные предложения я не убираю, если в них всё чисто. Короткие оставляю, если всё чисто.

Антипов: Мне как раз кажется, что роман довольно цельно написан. И здесь как раз доля этих вот сложноподчинённых предложений, которые медленно входят в сознание читателя, существенно меньше, чем в предыдущих романах. И на какой бы странице ты эту книгу не открывал — видно, что это проза. Хочется читать дальше, такая густая фраза, что ты понимаешь: писатель над этим текстом долго работал.

Дудко: В принципе, для меня это и есть проза – когда одно вытекает из предыдущего, всё логично, непротиворечиво и как бы в меру. В этом плане, мои отцы — Гоголь и Фитцджеральд, я ориентировался на них. Не то, что ориентировался, но как бы впитал.

Антипов: Как раз у меня был вопрос: кто твои литературные учителя, кто на тебя повлиял?

Дудко: Много кто. Есть американские писатели, которые супер нравятся: Пинчон, Франзен, Уоллес. Из современных люблю контркультурную злую прозу — типа Стюарт Хоум, ранний Гирли Уэллс. Сорокин, из русских живых писателей, самый классный, я считаю. Вот он как раз тоже на Гоголе основан. Я прочитал какую-то научную книгу про Сорокина, там не было ни одного упоминания о Гоголе. А я «День опричника» первый раз открыл — чистый такой сын Гоголя, только уже в современном мире. Потом я читал интервью: Сорокин говорит, что рано открыл для себя Гоголя, в 15 лет. Набокова люблю, раннего и позднего — «Бледный огонь» и т.д.

Антипов: А кто из беларуских писателей на тебя повлиял? Или кого рекомендуешь почитать?

Дудко: Тут всё стандартно. У нас не так много, всё на слуху. Канчэўскі-Абдзіраловіч — такой философ, который не был встроен в иерархию власти. Это круче, чем Купала, Колас и весь пантеон того времени. Единственный контркультурный беларуский философ. И сейчас им остаётся.

Акудовича тоже очень люблю. Он классно пишет. Помимо того, что он философ, у него просто классный стиль. И мысли он формулирует так, чтобы они тоже заходили в сознание. 

Вот когда делали подкаст, перечитал Бабкова. Раньше мне казалось, «Хвілінка» — лучшее его произведение. А сейчас перечитал «Адама Клакоцкага» и мне понравилось больше, чем «Хвілінка». 

Антипов: Мне как раз наоборот. Хотя, может, если перечитать…

Дудко: Ты ждал связного нарратива — а там аморфность. Просто афоризм, кусочек стиха, еще афоризм, потом какой-то кусок прозы. И это прикольно, на самом деле. Это классная книга.

Вообще я не диггер по беларуской литературе. Там находят без меня. Вот почитайте Михала Барановского. 

Антипов: Скажи, а чего ты вообще ждёшь от литературы? Или от себя в литературе? Вот пройдёт 20–30 лет и скажешь: «Ну вот, моя жизнь в литературе была окей, потому что там было то и то»?

Дудко: Конечно, мечта каждого писателя — возможность зарабатывать литературой, чтобы уделять ей должное количество времени. Потому что я работаю. И всё, что я написал, написано в свободное от работы время или на работе.

Вообще, хочу ещё написать роман. Такой же вот крепкий беларуский роман на беларуском языке.

Антипов: Как «Колдун Тамат»?

Дудко: Ну да, как «Колдун Тамат».

Антипов: Пытанне ад Вячаслава Кміта: “Ці з вамі побач цяпер знаходзіцца Джон Дулько і як яму вашыя кнігі? Вы ў кантакце наогул, ці вы два розныя полюсы?”.

Дудко: Не, Джон Дулько — вядома, мой сябра, але мы бачымся даволі рэдка. Толькі па працы. Па бізнесе. У нас з ім бізнэс: выдавецтва “Лысы Чэрап”. І вось зрэдчас мы бачымся. А так ён даволі непрыемны чувак. З ім цяжка пасябраваць. Ён з’яўляецца, калі хоча, знікае, калі хоча. Можа месяцамі не выходзіць на сувязь. 

Антипов: Вопрос из зала: «Как тебе обложка твоей новой книги?»

Дудко: Мы с Игорем это обсуждали. Я к ней привык уже. Она мне нравится. Несколько дней привыкал. Сейчас привык. 

Антипов: Вопрос от Константина Конопко. Видит ли Андрей себя популярным автором?

Дудко: Я как-то про это особо и не думаю. Сложно представить популярность. Я пишу в таком синтетическом жанре. Он может быть хорошо продаваем на рынке какой-нибудь американской литературы, где большой рынок и найдётся какое-то количество людей для тиража.

В беларуской литературе — конечно, нет. У нас популярный писатель Горват. У нас популярный писатель Виктор Мартинович. Альгерд Бахаревич, Татьяна Замировская, Саша Филипенко, Алексиевич… Буквально — если у меня шесть пальцев было бы —  пальцы одной руки. Можно видеть, как они много работают по продвижению себя. А у меня с продвижением себя проблема.

Антипов: Мне кажется, что ты работаешь над продвижением. У тебя уже довольно большая база.

Дудко: Ну, как умеем.

Антипов: В беларуской культуре мейнстримовая литература занимает такую долю, как литература андерграундная в других культурах. А твои тексты — скорее андеграунд, контркультура. И в нормальной культуре у тебя были бы примерно те же охваты, как у Горвата или Замировской. А вот в нашей беларуской — конечно, нет.

Как думаешь, кто твоя аудитория? Чувствуешь ли ты её? Чувствуешь ли ты её вот сейчас, когда мы с тобой разговариваем?

Дудко: На самом деле — нет, не чувствую. Это сложный вопрос. Он всегда меня в тупик немного заводит. Кто прочитал, тот и аудитория.  Люди, похожие на меня. Люди, которые любят литературу, любят читать. Ну, то есть, реально любят читать. Провести время с книгой.

Антипов: Пишешь ли ты следующую книгу? 

Дудко: Нет. 

Антипов: Вообще ничего не планируешь?

Дудко: Я начинал. Я уже третью начал. Но я больше думаю — чтобы, знаешь, ещё как-то на ступеньку вверх… Отхожу и думаю только.

Антипов: Это будет опять о природе творчества?

Дудко: Может, ещё глобальнее.

Антипов: Будешь разрабатывать эту жилу до конца? Эту шахту будешь долбить?

Дудко: Ну, я на самом деле не знаю. С другой стороны, хочется, как Дэвид Линч, снять простую историю, где чувак едет на газонокосилке. На самом деле, «Поющие мусора» — очень простая книга. 

Антипов: Вот как раз Константин Конопко спрашивает: «На сколько книг есть ещё идеи?» Мы услышали, что пока идей у тебя нет.

Дудко: Идеи у меня есть. Идей 5–6, это прям стабильно. Одна лучше другой. Но я думаю, могу ли я найти выход ещё куда-то, в другую сторону.

Антипов: Спасибо, Андрей, за разговор. Спасибо, что не побоялся участвовать в первом стриме. И за то, что выныривал из этих вот… блэкаутов.

Дудко: До свидания.

Антипов: Всем пока!

The post Дудко в “Тамате”: стрим с автором appeared first on Мяне Няма.